Похожие публикации

5 Молчанова Татьяна Владимировна
Документ
Предприятие выпускает следующие виды продукции: пиломатериалы, детали домов (или мебель), древесностружечные (или древесноволокнистые) плиты. Плиты пр...полностью>>

Решение квадратных уравнений (1)
Решение
Сравните полученные формулы с формулами на странице 109 учебника или на компьютере в программе «Алгебра 8 – 9», тема «Квадратные уравнения», урок 07 «...полностью>>

Использование интернет-ресурсов на уроках информатики
Урок
Муниципальное образовательное учреждение «Белослудская основная общеобразовательная школа» Муниципального образования «Красноборский муниципальный рай...полностью>>

Сущность архитектуры и ее задачи. Понятие об архитектуре
Документ
Сборные крупнопанельные элементы перекрытий и покрытий для массового строительства жилых многоэтажных зданий. Требования, предъявляемые к перекрытиям....полностью>>



Так уж сложилось, что случай не раз и не два сводил меня с некоторыми известными или безвестными “нашими” шпионами, и меня время от времени подбивали написать о

И он рассказал с примерами, что американские агенты могут выкрасть,

усыпить и доставить нужного им человека в Штаты на самолете, могут

просто уничтожить — случайный укол в толпе, авария, угостят кофе,

после которого инфаркт или паралич, техника у них отработана. Он не

скрывал от Джо своей озабоченности, пугать не хотел, но и остеречь

следовало, лучше знать “про наших оппонентов” правду. Что-то сказал он

и консулу, и тут же в его руке очутился лист газеты “Фигаро” с

заметкой, очерченной красным карандашом, о том, что полиция по

ходатайству американского посольства ведет розыски исчезнувшего Джо

Берта и допрашивает некую Терезу Рутли, которая подозревается...

Джо покраснел.

— Сволочи, какие сволочи! — Он выпил водку. — Надо телеграфировать.

— Никогда не делайте того, что сразу приходит в голову, — сказал Нико.

— Они специально высвистывают вас.

— Но я должен что-то сделать.

Нико молча заходил взад-вперед пружинисто, голова пригнута, руки

полусогнуты, как у боксера на ринге.

— Мы дадим телеграмму, только не отсюда, а из Марселя, — сказал он. —

Честно говоря, боюсь, боюсь за вашу жизнь. И в Праге тоже. Прага —

проходной двор. Но ничего, — он потер руки, — как говорят финны, и у

старой лисы голова в кувшине может застрять!

Его нескрываемый азарт игрока и в то же время уверенность действовали

успокаивающе. Он пил вино, густо мазал черной икрой сухарики,

аппетитно хрустел ими, выяснял, знала ли Тереза, куда он отправился, и

не могла ли догадаться из каких-то обмолвок... Была в нем привычная

для Джо чисто американская свобода поведения, умение не отвлекаться,

не упускать главного. Паспорт заготовлен, осталось вписать фамилию,

все будет новое, и год рождения и место рождения, фамилию консул

предложил Гендерсон, Джордж Гендерсон из ЮАР, Иоганнесбург.

— Видите, товарищи время не теряли,— примирительно сказал Нико. —

Позаботились...

— Почему Иоганнесбург? — удивился Джо.

Сергей Сергеевич объяснил, что с ЮАР отношений нет, проверить будет

трудно, вообще край света.

Фамилию Джо отверг. Не понравились ему и Торндайк и Парсонс, он хотел

бы нечто поближе, например, Брук, Иосиф Брук.

Сергей Сергеевич скривился, пробормотал что-то, консул тоже сказал

что-то по-русски, Джо понял, что тот поддержал его. Нико засмеялся,

сказал, что товарищи хотели избавить его от подчеркнутого еврейства,

тем более что внешность не ярко выраженная, к тому же откуда евреи в

Южной Африке, это как-то не вяжется. Джо успокоил их: во-первых, евреи

водятся всюду, во-вторых, “национальность — неотъемлемый признак

каждого человека, как определил Сергей Сергеевич, такой же, как

половой признак”.

Нико отошел к камину, погрел руки перед огнем, не оборачиваясь

проговорил:

— Лучше сделать, как просит Джо, чтобы ему удобно было.

Ночевал он на вилле. Перед сном долго рассматривал паспорт, привыкал.

Некий Брук из ЮАР, тридцати лет, рожденный в Иоганнесбурге. Отец —

Говард Брук, мать — Ивонна Брук. День рождения — 7 января. Где этот

Иоганнесбург, Джо представлял смутно.

Все его прошлое смыто. Он перестал быть американцем, лишился

американского гражданства. То есть как бы лишился, потому что внутри

он американец, раз он родился в Америке, значит — на всю жизнь

американец. Этот никому не ведомый Брук, непутевый сын никому не

ведомых эмигрантов...

Синий, пахнувший луком передник матери, в который Джо утыкался мокрым

от слез лицом, пальцы ее почесывали ему голову, зарывались в чащобу

волос... Кофейник, коричневый, эмалированный, бренчал крышкой, отец

надевал золоченые запонки, напевая глупую песенку про корову. У отца

был длинный мундштук белой кости, часы, которые он то закладывал, то

выкупал, на толстой серебряной цепочке... Ничего из той первой жизни,

ни одной самой малости, он не взял с собой в новую жизнь... Даже

жалкое шмотье, брошенное в его номере, и то было приобретено здесь, в

Хельсинки. Единственный сувенир — оконное стекло с профилем Терезы, за

которым он съездил в отель. Пришлось вынуть его из решетчатой рамы

ножом — бумага не отклеивалась.

...В отель Джо вырвался со скандалом.

Согласно предписанию он должен был ночевать на вилле, дожидаясь, пока

его отвезут в аэропорт. За номер в отеле рассчитаются без него и

возьмут вещи по его записочке, где он сообщит, что уезжает в Данию.

Если что-то надо в дорогу, купят в универмаге. Пусть даст список —

рубашки, носки и прочие принадлежности. Короче, все было

предусмотрено. Однако Джо хотел поехать в отель сам. Почему — не

объяснял: нужно, и все. Сергей Сергеевич заявил, что это невозможно —

по некоторым, мол, сведениям американское посольство в Хельсинки

получило шифровку и наводит справки о Джо Берте по всем гостиницам. Не

стоит рисковать. Тон становился все более жестким, но Джо упрямо

твердил свое.

— Мы за вас отвечаем, — настаивал Сергей Сергеевич. — Мы вас не

отпустим.

— Интересно, — сказал Джо, — как это не отпустите? Что же, вы меня

силой держать будете? Тогда я ни в какую Прагу не полечу.

— Полетите.

— Посмотрим.

Гнев безрассудный, хмельной ударил ему в голову. Губы пересохли, он

стиснул кулаки, готовый сопротивляться. Никто, однако, его не тронул.

Джо спустился по лестнице, надел плащ. Ни дежурный в холле, ни сторож

у ворот его не остановили.

Тут мы сталкиваемся с тайной человеческих поступков. Почему человек

поступает вопреки, казалось, очевидным своим интересам, обнаруживая

упорство, в котором нет ни предчувствия, ни осторожности? Назвать Джо

Берта бесстрашным нельзя — для этого он всегда был достаточно

расчетлив. Все свои действия просчитывал наперед по всем законам

логики, ища оптимальный вариант. Но вдруг все отбрасывалось...

Лесная дорога была пустынна. Снег скрипел под его ногами. Джо Берт

шагал, не чувствуя ни мороза, ни ветра, не представляя, сколько надо

пройти до шоссе. Потом он услышал позади легкое рокотание мотора.

Машина обогнала его, остановилась, из нее вышел Нико в меховой куртке,

в вязаной шапочке.

— Садитесь, — сказал он. — Поедем в отель.

По дороге он ни о чем не расспрашивал, не успокаивал, жаловался, что в

посольстве не умеют варить кофе, да и в Москве, и в этой Скандинавии

тоже. Джо был благодарен ему. Первые советские люди, которых он

встретил в консульстве, вызвали у него разочарование. Угрюмые,

подозрительные, бестактные, они никак не подходили под его

представление о людях из страны социализма. Он даже признался себе,

что они какие-то некрасивые, физически неприятные. Один Нико был

совсем другой. Наверное потому, что недавно приехал из Москвы и

здешняя капиталистическая жизнь еще не испортила его. Даже внешне он

выглядел свежее и здоровее консульских чиновников. Но почему же он

сразу не поехал с ним? Нико скосил черные блестящие глаза.

— Во-первых, дорогой Джо, я хотел выпить этот паршивый кофе...

Во-вторых, мне интересно было выяснить, на что ты способен.

Джо расхохотался, и они подъехали к отелю друзьями.

Когда Джо появился с мешком, где умещались его пожитки, Нико покачал

головой: с такой кладью выходят из тюрьмы, а не приезжают из ЮАР. В

универмаге они купили чемоданчик из какого-то легкого белого металла,

несколько хороших рубашек, меховую шапку, меховые сапоги. Нико денег

не жалел.

— Считайте, что вы мой гость, — приговаривал он,— когда гость

приходит, он становится господином, когда ест — пленником, когда

уходит — поэтом.

Вечером в день отъезда Нико устроил прощальный ужин. Сергея Сергеевича

он не позвал, был консул с женой, веселые молодые девицы, которые

хорошо пели, Джо аккомпанировал им на пианино. Открыли шампанское,

Нико с чувством произнес тост за Сталина. Выпили стоя. Джо

разволновался и сказал, как он счастлив быть среди советских людей.

Какая богатая, могучая Советская страна — он показал на заставленный

блюдами стол, на зал, отделанный дубовыми панелями. Впервые в жизни он

пировал, можно сказать, жил в такой роскоши. Он ничем еще не заслужил

такого приема, он, рядовой инженер. Нико, сильно сокращая, переводил

его речь. “Социализм... Сталин... Москва”, — настойчиво повторял Джо

по-русски, чтобы они поняли, он был действительно счастлив оттого, что

все понимали его, улыбаясь, чокались с ним, женщины целовали его,

называли Иосиф...

Потом долго не мог заснуть. Предстоящий отъезд в Прагу его почему-то

не волновал, занимало другое — почему с ним так возятся? Он ощущал

какое-то несоответствие: может, его принимали за кого-то другого? Но

он ведь ничего не обещал, не обманывал, не хвастал, не был

самозванцем.

Успокоить себя было чем, но успокоения не получалось.

Вопросы эти возникнут у всех американцев, которые занимались изучением

жизни Джо Берта, вопросы безответные, ибо с этого момента следы его

теряются. В Америке, в Париже их еще можно было разыскать, за железным

занавесом судьба его проступает редким пунктиром, сквозь который

проваливаются существенные подробности.

VIII

Исчезновение Эн спутало все предположения. Сперва считалось, что она

уехала в Бостон. Из Бостона в Итаку пришло письмо с первым ее, еще

неясным признанием. На самом деле письмо с бостонским штемпелем

отправила бостонская подруга, получив его вместе с запиской от Эн. В

записке была и фраза о том, что она, Эн, “влекома обстоятельствами

против ее воли”. В письме же Роберту она просила сжечь его сразу после

прочтения. Сделал он это или нет — неизвестно, но категорически

отказался обсуждать этот сюжет с агентами ФБР.

Надо отдать должное ФБР: привлеченные к этому делу спецы сумели-таки

установить связь между бегством Костаса и отъездом Эн. Каким-то

образом они выяснили, что те уехали вместе и что Эн в Бостоне не было.

В результате сложилась версия, что политика, атомная бомба, Розенберги

и коммунисты тут ни при чем. Однако, по общему мнению, Эн была

прекрасной матерью, безупречной женой, домовитой хозяйкой. Луиза

Костас, та действительно была когда-то связана с коммунистами. Что

касается Эн, то ее муж на всех допросах утверждал ее полную

аполитичность, он вообще упорно защищал ее, ничем не компрометируя.

Следствие не могло получить от него никакой помощи. У тех, кто бывал в

их доме, не возникало никаких подозрений. Правда, было замечено, что

Эн близко приняла к сердцу неприятности соседа. Но не более того.

Роберта тем не менее предупредили: его семейная история будет

обнародована, его сделают посмешищем, героем скандального процесса.

Чтобы до этого не дошло, он должен помочь следствию — назвать

возможные адреса... Но Роберт с ходу отвергал любые сделки. Никто не

ожидал, что обманутый муж так твердо будет защищать честь жены.

— Где ваше самолюбие? — недоумевал следователь.

— Оно отдыхает вместе с вашей порядочностью, — отвечал Роберт.

Его поведение разъярило службу безопасности. А что, если он участвует

в хитрейшем спектакле, поставленном коммунистами, и вызывает огонь на

себя? Допросы ожесточились. Вновь всплыла квартира, снятая в

Нью-Йорке. Роберта чуть ли не мордой тыкали в найденный там проектор

для микрофильмирования. Но у него и на это был разумный резон: у

любого фотолюбителя есть такой. Но ФБР был нужен крупный, технически

оснащенный заговор для постановки процесса века, грандиозного шоу —

спасение отечества.

Гончие ФБР загоняли в круг причастных все новых и новых людей. То, что

упустили Костаса, усиливало их рвение — они вымещали на Роберте свою

досаду. Что с того, что он не имел касательства к коммунистам, слыл

лояльным, добропорядочным, к тому же исправным католиком? Они

добились-таки его увольнения из лаборатории.

Машина шла на юг. План созревал постепенно. В Аризоне жил муж покойной

сестры Эн с двумя сыновьями, единственные ее родственники.

Единственность настораживала Андреа, он предпочитал считать

преследователей достаточно умными. Но Эн напомнила ему старую

поговорку: нельзя съесть свой пирог и в то же время сохранить его.

Если считать, что ФБР умнее их, то не стоит и прятаться...

Ночью, особенно в городах, полиция часто останавливала машины,

проверяя документы. Поэтому по ночам они предпочитали автострады.

Ночью машину вела Эн. Как-то утром, набрав в термос кофе и купив сыру,

они, возвращаясь к бензоколонке, увидели у своей машины полицейских.

Эн замедлила шаг, полицейские смотрели на них, Андреа взял ее под

руку. “Откройте багажник”, — попросили полицейские. Оказалось, что

искали похищенного ребенка...

Вскоре миновали Канзас. В Топине Андреа сбрил усы, чтобы издалека

сойти за индейца. Эн тоже подстригла свои кудряшки и сразу помолодела.

Однажды, сбившись с дороги, они угодили в какой-то развлекательный

ковбойский поселок для туристов. Сувенирные лавки, ярмарки — все

яркое, разукрашенное... старомодные фермерские дома, кибитки

переселенцев, конюшни... К тому же там снимался кинофильм. Шла пальба,

жарилось мясо, скакали каскадеры.

Они вышли из машины — поглазеть. Киношники, увидев Эн, стали

уговаривать ее сняться, что Андреа не понравилось. Дошло до потасовки.

Андреа разбили губу и чем-то огрели по ноге, так что он долго хромал.

Они еле выбрались. В лавке приобрели револьвер, совсем как настоящий.

Серебристые силосные башни проплывали за стеклом машины, неразличимо

похожие, мелькали поля, пашни, красные трактора, изгороди, скотные

дворы — бескрайняя трудовая, благословенная солнцем, плодородная

страна...

Расщелина Большого Каньона потрясла Андреа. Ничего более

величественного нельзя было представить. Не верилось, что эта

фантастическая картина — результат тысячелетних бессознательных усилий

маленькой речки. Сотни миль Каньона казались произведением гениального

мастера — единый замысел словно бы связывал эти красно-коричневые

уступы, врезанные в глубь тела земли, гигантские каменные башни

восходили из пропастей... Размах и вдохновение Творца ощущал Андреа в

этой картине. Ни фотографии, ни фильмы не могли передать присутствие

Бога, которое явственно ощущалось здесь...

Краски непрерывно менялись. Золотистые водопады превращались в седые,

синяя мгла поднималась снизу, из холодной тьмы ущелий, к

раскаленно-оранжевым каменистым отрогам. В час заката Андреа

почувствовал, что хотел бы поселиться здесь. Каньон казался ему

таинственным существом, духом земли, созданным в первый день творения.

Человек здесь словно бы лишался своего величия, и это было приятно.

Андреа не был ни религиозным человеком, ни атеистом. Гармония мира и

красота мира не укладывались в законы науки. Было в жизни нечто уму

непостижное. Например, Каньон. Зачем он создан? Ум невольно отступал

перед неведомым замыслом.

В индейских деревнях их раздрызганная старенькая машина вызывала

братское чувство, помогала находить приют.

...Индейцы навайо справляли свой праздник. Горел маленький костер,

светились стеклянные плошки с маслом. Били барабаны, юноши исполняли

танец на травяной площадке. Женщины пели. Смуглый черноволосый Андреа

ничем не отличался от индейцев. Он тихо подпевал, рука Эн лежала на

его плече. Угроза разлуки висела над ними. Они избегали говорить о

ней. Будущее ограничивалось завтрашним днем.

Никогда они не ощущали так явственно уходящее время. Они и торопились

и медлили, петляя на пути к Аризоне, и, переехав границу штата,

зачем-то опять свернули в индейскую деревню. На самом деле они знали,

зачем они заехали сюда — переночевать. Все эти дни они не позволяли

себе остановиться в отеле, чтобы уснуть в кровати обнявшись, чтобы

просыпаться и вновь уходить в сон, чувствуя друг друга.

Мгновения близости — самородки времени, говорил Андреа. Вернее,

напевал, придумывая песенку о безостановочном потоке времени. О том

единственном случае, когда ход времени нарушается.

Ночевали они на складе, зарывшись в ворох стружек и прикрывшись

циновками. В лунном свете поблескивали пилы, пахло смолой. Глаза Эн

безумно и счастливо останавливались. Все останавливалось. Ветер

стихал, смолкали цикады, останавливалось сердце...

Существовали две Эн. Одна та, которую знали все окружающие — друзья,

гости: приветливая, аккуратно причесанная, подтянутая, деловая,

постоянно занятая, холодно-разумная. Не мудрено, что никто из друзей

не мог представить себе Эн, сбежавшую из дома с любовником. Само

существование любовника у этой женщины представлялось странным, не шло

ее расчетливой натуре. Она могла помочь Костасу, в доброте ей не

откажешь, дать ему денег, проводить его, — но бежать с ним? Долгое

время все были уверены, что Костас просто увез ее силой, похитил,

чтобы запутать погоню. Один Роберт не принял эту версию, он знал или

догадывался о существовании второй Эн.

Лицо Андреа светилось с утра, с той минуты, как они проснулись, с него

не сходила та внутренняя улыбка, которая ярче наружной, она-то

отмечает человека сиянием, почти нимбом. Он сам это чувствовал, потому

и сказал тогда, по дороге в Бенсон, что святые были, наверное,

счастливые люди, вряд ли несчастный человек может стать святым.

Муж сестры Эн работал в Бенсоне на железной дороге. Эн позвонила ему

из пригорода. Но все было в порядке, пока еще никто не наведывался. Со

дня на день, конечно, вычислят и его, но пока что они могли день-два

спокойно провести в Бенсоне.

Шурин ни о чем не расспрашивал Эн, ни о Роберте, ни о детях,

по-видимому, даже при беглом взгляде на этих двоих все становилось

ясно. Вечером, разложив карту, прикинули, как лучше перебраться в

Мексику. На границе в последние дни охрану усилили. Шурин советовал

ехать на поезде, в служебном вагоне, там можно будет укрыться.

Ночью Эн босиком прошла в спальню мальчиков. Племянники спали,

маленький внизу, старший наверху. Она смотрела на них и беззвучно

плакала. Она ужасалась себе, тому, что добровольно бежит с Андреа. На

этом последнем повороте он уже ни о чем не просит, не настаивает, она

сама бросает дочь и сына, совсем малышей. Не осталось никаких

оправданий, и ей нечего сказать Судье — все прошлые аргументы

оказались ложью.

Был последний шанс: остаться здесь, в Бенсоне, а затем вернуться в

Итаку. Совершенно естественно вернуться, с поднятой головой, и Роберт,

она знала, никогда ни в чем не упрекнет ее. Не боясь ни властей, ни

пересудов, она помогла честному человеку уйти от несправедливого

преследования, от этой гнусной травли, которая бесчестит страну...

Пусть попробуют осудить ее! Она бы многое могла рассказать о том, как

калечат жизнь ни в чем не повинных людей, на примере Андреа она бы

показала, как обращается Америка с талантами.

Ей вдруг пришло в голову: если бы не ФБР, тайная их связь продолжала

бы тянуться, обрастая ложью, притворством. Вряд ли они решились бы на

бракоразводные процессы. Обычный адюльтер не требовал скандальной

рокировки. Стопроцентная американка, она бы аккуратно вела двойную

жизнь.

А дети спят — здесь племянники, а там, в Итаке, ее малыши.

Машину они оставили мальчикам. Восторгу их не было конца — вертели

руль, включали фары, гудели, принялись тут же во дворе мыть машину, и

когда Эн уходя обернулась, они наспех приветственно помахали мокрыми

тряпками.

Границу переехали благополучно, заночевали в Чиуауа, утром сели на

автобус и двинулись дальше.

Была вторая половина июля. Жара в автобусе невыносимая. Пеоны

осоловело покачивались. Пахло потом, персиками, чесноком; сиденья,

стенки — все было раскалено. Эн впервые в жизни вынуждена была пить

пиво.

В Эройке пересели на поезд. Совсем измученные, через два дня добрались

до Мехико-Сити. В этом гигантском городе среди лачуг, небоскребов,

базаров, кабаков, мастерских можно было затеряться и хоть несколько

дней отдохнуть. Они нырнули в первый попавшийся отель, заплатили

вперед за неделю, но наутро обнаружили, что в пансионате полно молодых

американцев, скрывшихся от войны в Корее. Это было опасное соседство.

За таким пансионатом наверняка наблюдали, могли устроить проверку

документов. Пришлось уходить. Задержались, только чтобы принять душ.

Вещей минимум — шикарную кожаную сумку Эн пришлось отдать горничной,

чтобы не удивлять портье в дешевых отелях. Горюя и вздыхая, она

подарила другой горничной свое модное красное пальто. Надо было стать